Дед Петр и псковичи

Надо хорошенько подготовить почву, чтобы проросло разумное, доброе, вечное. Моноспектакль Петра Мамонова «Дед Петр и зайцы» так взрыхлил сознание псковичей, что проникновенные слова неформального общения со зрителями после спектакля легли в первосортный чернозем. Правда, это касается только тех, кто выстоял в противостоянии с медитативным спектаклем.

«И это современное искусство?! Ну при чем тут корова?!» - громким шепотом возмущалась соседка слева. Справа набивали тревожное смс – «Ничего не понимаю!» Два места впереди пустовали уже минут 15, в середине зала  дико извинялись, пробираясь к выходу. 12 февраля, Пушкинский театр, спектакль «Дед Петр и зайцы».

Художника легко обидеть. Но, кажется, и некоторые зрители почувствовали себя обиженными. Пришли на встречу с известным рок-музыкантом, смиренным старцем Анатолием из «Острова», Иваном Грозным, наконец. А тут… На экране – сплошь пейзажи или дороги, или видеонарезка с Мамоновым – сидит за дощатым столом, гуляет по московскому бульвару.  На сцене лидирует Мамонов – сначала в ватничке, потом в пижонском костюме прямиком от Элвиса Пресли – сверкающие алые цветы на лазоревом фоне.

Речитативом говорит под монотонный гитарный бой, фирменные ломаные движения, коленками особенно. Замирает в шаманских позах, и слова из «Мальчика-с-пальчика», «Храброго портняжки» или «Разбойника и его сыновей» вдруг кажутся багряными, темными. Вообще, состояние темноты не обманчивое. Все это альбом «Сказки братьев Гримм». А сказки у братьев Гримм мрачноватые, не каждому взрослому показаны.

По бокам от главного героя – две его телеверсии в натуральную величину, оба с гитарами, колоритные такие Мамоновы.

К ним привыкаешь. Когда изображение вдруг исчезло, показалось – две трети ансамбля куда-то испарились. А когда один из теле-Мамоновых оторвался от нижнего края экрана и ме-едленной ракетой полетел по косой куда-то в угол, и последними исчезли штиблеты – как-то даже грустно стало. Как мишку олимпийского проводили.

Настоящий Мамонов, покинув на минуту сцену, вернулся с табуреткой, сел, раскинул руки – и его приняли как родного, все простили, зааплодировали.

Но тут пошло про «Ганс мой еж», потом с экрана стала тыкаться волоокая корова… «Он что, издевается?» - вскинула брови дама.

Мелодии примерно из трех нот, за очень редким исключением. Тексты –  белый подворотный стих, иногда сказ (братьев Гримм). Редкими глотками чистого воздуха – два кусочка в прозе, зимний Крым, пустой номер, прозрачные чистые стихи. «Синие курортные киоски, мягкий, будто озябший свет воды». Публика встрепенулась благодарно навстречу движениям по шерсти. Гитаре, которую позже взял в руки артист, тоже хотелось прорваться в космос, за штиблетами, и она вдруг выдавала на секунду нечто балладное, вечное... но – в подворотню снова, на Павелецкий вокзал, куда-нибудь туда. А что-то старенькое спеть, до боли знакомое? «Я дал слово, что я старые песни не пою», - объяснил он потом.

«Некоторые люди… моих лет – кивок в зал. -… Приходят на «Остров» - 2. А тут что-то другое происходит. Для них моя следующая песенка», - ах, так он все понимает? Это он специально? Но тут взлетает аэробус любви над крутым гитарным штормом. Все, это уже рок-концерт. Энергия ритмов и слов хлынула в зал, публика разом оживилась. Давненько не раздавалось ободряющих воплей рок-фанатов в академическом театре драмы.

- Уф, - улыбнулся Мамонов.- Вы как настоящие северные люди, раскачиваетесь долго, но зато потом… Я так испугался сначала. Такая была тишина.

А люди-то тоже сначала испугались. Они на серьезный спектакль пришли. Они же не знали, что других зайцев, кроме них, не будет.

Подарок для самых терпеливых был впереди. Откланявшись под действительно бурные аплодисменты – вот что всего пара забойных песен сделала – Петр Мамонов ушел, а вернулся буквально через  10 минут. И те, кто остались поговорить по душам – они были вознаграждены длинным, обстоятельным, проникновенным и подробным разговором с хорошим человеком, который многое понял в жизни и о жизни.

Петр Мамонов - общение со зрителями

- Из музыки я слушаю только монахов, в основном, афонских, и это вставляет.

- Телогрейка есть за грибами сходить – и все. А то – кризис.

- В моей жизни не было лучше времени, чем после шестидесяти. Молодой был – бегал как дурак. Как поэт пишет  - не обижайтесь – какой же народ поганый, пока он молодой. Но я люблю молодых. Мы были куда хуже.

- В школе в четвертом классе меня звали Мамон - чугунная голова - за то, что я с разбегу пробивал головой фанерный шкаф в раздевалке на физкультуре. Я был уже тогда крутой. Сшил в седьмом классе из простыни белые брюки и перед учительницей биологии прыгал: «Шейк! Шейк!» Она мне в ужасе: «Мамонов!!!»

- Я был на передаче «Сто вопросов взрослому». Вопросы задают дети лет от семи до четырнадцати. Ответственно. Я там что-то говорил, отвечал. И вот один тянет руку, тянет, минут десять тянул. И говорит: «А ваще с вами прикольно!»

- Уж как я любил Достоевского, вы себе не можете представить! Ушло. Сейчас читаю Гоголя, Достоевского - душно. С каким презрением они относятся к русскому человеку! Не говоря о Салтыкове-Щедрине. Тургенев - одни бабы, одни бабы... Вообще это все жидко по сравнению с Исааком Сириным.  Тут ложка стоит. А там молочко. Разводное. Я читаю Исаака Сирина и думаю над каждой фразой. «Снедь нищих гнусна богатым». Древний святой. Седьмой век, в пещерке сидел. А как будто знает, о чем я завтра подумаю.

- Я тарелку спутниковую устанавливал в деревне. Пришли мастера - вот такой (как двухметровую рыбу показывает) Александр и вот такой (становится тощеньким и субтильным) Веня. Александр и Веня. Со своим усилителем пришли, с лесницей весь день работали. Я смотрел, любовался. Ну, думаю, пятнашка, не меньше. Закончили, Александр подходит и, краснея, говорит: "Две девятьсот". Даже три тысячи сказать неудобно! Я люблю таких людей. Кротких. 

- Сценарий «Царя» был ужасный, кровища. Я Павлу Семеновичу (Лунгину, режиссеру картины) говорю - не могу, жуткая кровища. Он сам сел и сценарий переписал. Уважаю. Честь ему и хвала.Я над этой ролью думал - какой царь был? А один раз увидел в книжке гравюру немца, который с ним встречался. На ней царь - хитрый русский полупьяный старичок. И я взял этот образ.

- У нас с «Островом» было много сложнейших вопросов, и с деньгами, и со Вторым каналом, никому ничего не надо. Треть материала выкинули. А потом вдруг понеслось. По 12 часов работали. Вот она жизнь. А не лопухи.

- Смирение. Кажется нам, гордым людям, что это не тот путь. Тот.

- Если просишь не пыли из дворца, а Духа Святого, благодати - то получаешь.

- Я дом построил в деревне. Хороший! И задумался - а как же, когда меня не будет? Священник знакомый, отец Дмитрий сказал - строить надо так, как будто будем жить вечно. А относиться к этому - так, как будто умрем сегодня вечером. Все, понял.

- Новое кино не смотрю. Это надо в куче дерьма рыться, чтобы жемчужину найти. Мои фильмы – «Берегись автомобиля», Гайдай, «Двадцать дней без войны» - я всегда плачу, когда смотрю. «Когда деревья были большими». Недавно посмотрел советский фильм «Июльский дождь». Вот и все, пожалуй. И Жан Габен. «Дизельное топливо». Он встает, рубашечку надел, кофе заварил. Я готов смотреть это без конца. Мелкие бытовые движения. Подлинная жизнь. «И чувства добрые я лирой пробуждал». Вот и весь критерий.

Виктория Голубкова, фото Артема Аванесова