Ва-банк: XXIV Пушкинский театральный фестиваль открылся капутом «Пиковой дамы»

Пушкинский театральный фестиваль проходит в Пскове уже в двадцать четвертый раз: Александр Сергеевич в своей гениальной вечности уже и не знает, как ему повернуться и каким боком открыться удивленному оку потомков. В этом году нас вновь обещали удивить, а значит - пошли ва-банк. В качестве премьерного был выбран сооветствующий спектакль - вариации, а точнее, variationen екатеринбургского «Коляда-театр» на тему «Пиковой дамы».

***

«Очень надеюсь, что наша команда представит на ваш вкус очень разные спектакли из разных регионов России, - сказал, открывая фестиваль, советник губернатора Псковской области по культуре, руководитель Театрально-концертной дирекции Псковской области, кинорежиссер Дмитрий Месхиев. - Многие из постановок еще не видели московские и питерские зрители. В программе - только новые, свежие и лучшие спектакли». 

Дмитрий Месхиев поблагодарил Министерство культуры РФ, администрацию области и города, Государственный комитет области по культуре, арт-директора Андрея Пронина и всю команду, которая работала над фестивалем, после чего представил режиссера, чью постановку псковичам предстояло посмотреть в первый фестивальный вечер. «Хотел бы представить вам очень известного, хорошего, нестандартного и странного режиссера, - заявил он. - Это талантливейший, с моей точки зрения, человек - Николай Коляда».

Художественный руководитель екатеринбургского «Коляда-театр» признался псковскому зрителю что труппе с Урала «невероятно волнительно открывать фестиваль». «Мы маленький провинциальный частный театр, у нас работает всего 120 человек, и выживаем мы лишь благодаря зрителям, - рассказал он, а после экстравагантно попросил убрать микрофон: «Ненавижу этот звук - звук микрофона! Актеры должны разговаривать, должен быть слышен живой человеческий голос, - объяснил он зрителям. - Мы репетировали сегодня в вашем зале - очень хороший звук».

Предваряя начало спектакля, Николай Коляда предупредил публику о том, что пьеса - результат его двухгодичного пребывания в Германии и своеобразного прочтения Пушкина: режиссер сосредоточил свое внимание на том, что пушкинский Герман - обрусевший немец. Так появился замысел двуязычной пьесы: «Возникает конфликтная ситуация: один нерусский, а кругом - все русские. Думаю, что Пушкин бы на нас не обиделся. В спектакле много юмора, надеюсь, вы посмеетесь». Псковичи, признаться, облегченно вздохнули, услышав, что предстоит три часа веселья. И не обратили внимание на предупреждение Николая Коляды: «А ведь все страшные дела творятся с веселым выражением лица».

Прозвенел уникальный театральный звонок от «Коляда-театра» - мелодия «Пусть всегда будет солнце», голос маленького мальчика попросил, чтобы все выключили на время пейджеры и телефоны и - началось!

***

На таких спектаклях публика всегда делится на две части - тех, кто не понял ничего. И тех, кто понял все - они как раз кричат браво в самом конце, чем немало удивляют первую часть публики.

Для чего по всей сцене расставлены банки? - возмущалась первая часть зрителей, рационально замечая, что такое количество трехлитровок делает честь уральской запасливости.

Как же вы не понимаете? - заводились «понимающие». Это символ! Самый первый, поверхностный уровень прочтения: в банках - шампанское, которое хлещет на пирушке «золотая молодежь» пушкинских времен. Когда на сцене появляется Лиза, смысловая наполненность банок меняется (точнее, обогащается): это уже символ «хорошей хозяйки» (книгу о том, как правильно вести домашнее хозяйство, присланную из Германии, Лиза читает на протяжении всего спектакля. Кстати, рецепт огурчиков можно было и записать, эх!). Во второй части спектакля банки, наполненные разного цвета жидкостью, - не что иное, как эликсир молодости и бессмертия от мага и кудесника Сен-Жермена (неслучайно графиню, принимающую ванну, поливают из этих банок, а когда Герман разбивает одну из них - старуха умирает).

В сцене игры Германа - банки за счет крышечек отчетливо напоминают церквушки, а затем - окрашиваются всеми цветами победы и проигрыша главного героя (как не вспомнить здесь слово «банковать» - 1).поставив деньги на кон, вести игру против каждого из партнеров (в карточных играх); 2). сленг разливать спиртное по стаканам; угощать спиртным кого-либо; покупать спиртное на всю компанию; 3). жарг. распоряжаться, командовать). Ну а в конце - из банок на медленно, но верно сходящего с ума Германа льются не то помои, не то питерский дождь, не то приводящий в чувство душ санитаров.

***

В искреннее недоумение зрителей приводили и неоднократные, достаточно продолжительные вставки записей а-ля «уроки немецкого»: даже те, кто не знал этого языка, научились считать до миллиона, обозначать основные цвета и произносить вежливые слова. И зачем в спектакле все эти рассуждения о Германии? Действительно, переключаться по ходу спектакля с родного языка на немецкий было непросто (а учитывая генетическую память - вообще мучительно), но режиссер добивался полного «врастания» зрителя в шкуру «немчуры», изгоя в чужой, чуждой стране, которая в итоге поглощает его, актуализируя поговорку «что русскому хорошо, то немцу - смерть». То, что для нас нормально, для Германа оборачивается безумием. Чисто географически ему не понять, как бедность может сочетаться с богатством, а ненависть - с любовью. Вчера мы обожали Германию, сегодня - Францию, завтра Гоголь поедет в Италию - и мы туда же, Рим славить. Такая уж «загадочная русская душа» - всегда ищет рай и не видит его под собственным носом. А как только разглядит - сразу он и раем быть перестает.

Нестандартно, более того - спорно преломилась в пьесе и фраза Лизы о том, что Герман напоминает ей Наполеона. Ряд ассоциаций увязывал образ главного героя с Гитлером («Чтобы увидеть Германию на рассвете - можно убить кого-нибудь») - отсюда, видно, и признание Германа «Графиня капут», и марш Wenn Die Soldaten «Дойче зольдатен, унтер официрен», которая устойчиво связана в сознании с фашистской пропагандой. Эта фонограмма вызвала возмущение части публики, которая сразу покинула зал.

К слову, после антракта в Большом зале недостатка в свободных местах не ощущалось, да и во время второго действия ряды зрителей поредели. Например, сидевшая позади меня девушка ушла со словами «Ну сколько можно этих песен?» А песни были не самые плохие (и пели их  задушевно) - преимущественно русские романсы, причем все они за счет сценического действия начинали играть новыми смысловыми гранями. Взять хотя бы извращенный черный юмор  «На заре ты ее не буди» в сцене смерти графини. Но - при всем уважении - порой от ощущения затянутости и невероятного бедлама было не избавиться. Да и обещанного Николаем Колядой «много смеха» мы так и не дождались - если только сквозь слезы и нежелание смотреть в зеркало, которое нам, увы, не льстило. А может, просто не поняли мы уральского юмора.

***

К концу спектакля, боюсь, все зрители, даже те, кто никогда не учил немецкий, могли шпрехен на этом языке без разговорника. По крайней мере, сказать Ich liebe Pushkin или Ich hasse Pushkin я, изучавшая английский, смогу теперь без запинки.

Осталось только определиться, на каком глаголе остановиться - liebe или hasse. А может быть, ва-банк - и того, и другого, да побольше?